Летом в Хвалынск, как всегда, нагрянули художники. Хвалынск в этих местах слыл второй Швейцарией.

Первых гостей Марья Лукинична проворонила, зато когда приехали трое бородачей из Питера, она всех троих забрала к себе.

– Дом у меня большой, – сказала Марья Лукинична, – места всем хватит. Хотите в горнице живите, хотите в двух других комнатах.

И тихонько пожаловалась на судьбу:

– Раньше-то я постояльцев не пускала, а теперь пришлось: пенсия маленькая, а жить на что-то надо…

Бородатые питерцы дружно поохали, сочувствуя бедной старушке, и тут же выдали ей небольшой аванс.

– Месяц пройдет – остальное отдадим, – пообещал ей курчавый очкарик. – Кто знает, сколько мы здесь протянем!

– Обычно до осени живут, – сказала Марья Лукинична, – которые от службы, конечно, свободные.

– Мы не свободные! – улыбнулся очкарик. И, спохватившись, представился: – Фурш Анатолий Яковлевич, инженер-электронщик. А это – мои коллеги: Синцов Гриша и Гергуладзе Автандил.

Так с разговорами довела Марья Лукинична гостей до своего дома. После небольшого совещания художники решили разместиться в просторной горнице: втроем веселее, да и хозяйке забот меньше.

С рисованием, конечно, в первый день ничего не получилось – пока в баню сходили, да пока обедали, тут и день к закату пошел.

– На пленер завтра с утра двинем, – сказал Анатолий Яковлевич. – А сегодня лучше выспимся хорошенько.

Поужинали гости и легли спать. И Марья Лукинична в своей комнатке легла.

А утром…

– Братцы! – услышала она сквозь сон удивленный и, вместе с тем, радостный голос очкарика Фурша. – Кто в моем альбоме так порезвился?!

Выглянула Марья Лукинична в горницу и видит: сидит за столом Анатолий Яковлевич и альбом огромный листает. А за его спиной другие бородачи стоят и в этот альбом смотрят.

– Это не я! – говорит Автандил. – Ты мою руку знаешь, это не я!

– А я примитивной живописью никогда не увлекался, – шепчет Синцов. – Меня всегда в реализм тянуло…

– Я тоже не рисовал… – Анатолий Яковлевич растерянно посмотрел на Марию Лукиничну. – К вам кто-нибудь вечером заходил?

– Нет. – Хозяйка дома почувствовала неладное. – А в чем дело?

– Да вот альбом мой кто-то разукрасил.

И Анатолий Яковлевич, снова перелистав листы, показал Марии Лукиничне забавные рисунки.

На одном из них был изображен смешной старичок с кудрявой бородкой, на другом красивая лошадь с разноцветными ленточками в гриве, а на третьем кошка с огромными, как чайные блюдечки, глазами.

– Это – Мурка, – признала хозяйка дома свою любимицу. – Это – Зорька, соседа лошадь. А это… Это я и сама не знаю, что за дедок…

– Рисунки великолепные, – похвалил Фурш таинственного живописца, – их не стыдно и на выставку отправить. Только – кто автор? Кто этот загадочный аноним?

Марья Лукинична пожала плечами:

– Сроду у нас никто анонимками не баловался…

Поговорили художники с хозяйкой, поудивлялись, да и отправились после завтрака «на пленер». Забрались на вершину горы Богданихи и стали рисовать эскизы: Автандил – горы меловые, Гриша Синцов – сосны реликтовые, а Анатолий Яковлевич Фурш – Волгу с теплоходами и баржами. Хорошо поработали питерцы, почти до заката трудились.

А утром…

Что такое?! Кто к чужим эскизам свою руку приложил?! У Гергуладзе по горам меловым кони гуляют, у Гриши Синцова из-за сосен реликтовых старички бородатые выглядывают, а у Фурша по реке на плоту старушка плывет – Марья Лукинична собственной персоной. Плот нарисован маленький, а старушка изображена большая: раз в пять крупнее буксирного катера.

– Это не я… – шепчет Автандил, испорченные эскизы разглядывая. – Вы мою руку знаете…

– И я примитивизмом не увлекаюсь, – вторит ему Синцов. – Я – реалист…

Фурш от художеств странных тоже открещивается:

– Братцы, да чтоб я чужую картину тронул… Да никогда!

Марья Лукинична, узнав про «новую новость», чуть от стыда не сгорела: в ее дому и такие фокусы! А успокоившись немного, решила ночью не спать, а озорника-рисовальщика поймать во что бы то ни стало.

И вот, когда все постояльцы улеглись, устроилась пенсионерка Зотова Мария Лукинична в своей комнатушке под дверями на стульчике. В руки, чтобы зря не скучать, спицы с вязаньем взяла, а на столик рядом с собой термос с горячим чаем поставила. Сидит, носочек вяжет, чаек время от времени попивает.

Вот час ожидания проходит, вот второй, вот третий… Вдруг слышит Марья Лукинична: зашуршало что-то в горнице. Отбросила она вязанье, со стула вскочила и к постояльцам – шасть!

И на пороге, как статуя, застыла: прямо перед ней, в лучах света лунного купаясь, сидел на полу коротышка-старичок с курчавой бородкой и что-то старательно в альбоме Фурша фломастером малевал.

– Кто ты, батюшка? – пролепетала бедная старушка, к косяку спиной прислоняясь.

– Я-то? – переспросил старичок. – А никто.

И, тяжело вздохнув, расстаял в воздухе. А фломастер и альбом взлетели с пола и сами собой улеглись на стол.

Пошатываясь от пережитого ужаса, вернулась Марья Лукинична в свою спаленку. Отпила из стакана остывший чай, на кровать, как подкошенная, рухнула. «Не иначе, как домовой объявился… Ну, теперь пойдет потеха!»

Словно в воду смотрела пенсионерка Зотова: с той ночи ни ей, ни квартирантам житья не стало. Саму Марью Лукиничну домовой почти не трогал, так, пощекочет иногда под утро или в волосы травинок наплетет. А вот постояльцам от него досталось побольше: Автандилу он в ту же ночь один ус отрезал, Грише Синцову на одежде все пуговицы оторвал, а Анатолию Яковлевичу Фуршу в паспорте отметку сделал: «БЕЗДАРЬ!» и зачем-то рядом с обидным словом смешную рожицу нарисовал.

Художники, конечно, взбеленились и через трое суток с квартиры Зотовой съехали. Аванс у старушки отбирать не стали, но и других денег ей, конечно, не добавили. Да и то сказать, не за что доплачивать было.

Когда постояльцы исчезли, домовой шалить перестал. Только сидел всю ночь под печкой и тяжело вздыхал. От этих вздохов Марья Лукинична еще больше в расстройство пришла: одно дело травинки из волос вытаскивать, другое дело такую музыку всю ночь слушать!

Наконец Марья Лукинична не выдержала и, подойдя однажды к печке, спросила:

– Эй, батюшка! Ты чего вздыхаешь? Или неможется? Скажи, милый, я тебе лекарств в аптеке куплю!

Под полом сердито фыркнули, но не ответили. А через минуту на беленой печке кто-то невидимый вывел угольком коряво: «КУПИ КРАСОК, КИСТЕЙ И АЛЬБОМ! ДА ЕЩЕ ФЛОМАСТЕРОВ!»

Удивилась старушка, однако просьбу невидимки выполнила. На следующий день пошла в торговые ряды и на все деньги, которые от постояльцев получила, накупила всякого добра для таинственного художника. Перед печкой все вечером аккуратно на пол сложила и к себе в комнатушку удалилась.

А утром опять альбом в горнице обнаружила. Только не с чистыми листами, а с разрисованными. А на обложке приписку нашла: «Отдай сии картины бездарю Фуршу. Пусть на выставку свозит. Ежели за них деньги выручит, часть себе пусть возьмет за труды, а другую часть тебе отдаст. А медаль – мне!»

Удивилась Марья Лукинична, однако и эту просьбу домового выполнила.

А через год приехал опять в Хвалынск бородатый Фурш и сразу к Зотовой.

– Поздравляю! Ваш родственничек – лауреат!

И на стол Диплом кладет и письмецо от устроителей выставки. А в письме объяснение, что деньги только художнику отдать можно или кому-нибудь другому, но по доверенности.

– Теперь его работы в Париже! А оттуда в Токио поедут! – вспомнил Анатолий Яковлевич. – Париж вы прозевали, но в Японию еще можно попасть!

И поздравив Марью Лукиничну с успехами земляка, Фурш исчез.

– Слыхал, батюшка? В Японию тебя зовут! – сказала Зотова, подойдя к печке. – Поедешь аль нет?

Но талантливый живописец ей не ответил. Впрочем, особо удивляться тут нечего: днем домовые никогда не разговаривают, а сидят себе тихо под полом и ждут своего часа.